Истории героев СВО
«Я вернулся в строй на протезе»: ветеран СВО Дядюра — о ранении и наемниках
Современные военные конфликты быстро меняются по форме, но базовые ценности в них остаются неизменными. Ветеран СВО, кавалер орденов Мужества и Преподобного Сергия Радонежского, член Совета Мужества и отваги Общероссийской организации «Офицеры России» Виктор Дядюра рассказал NEWS.ru об ответственности офицера, методиках воспитания патриотизма и о том, как оставаться человеком даже в самых тяжелых обстоятельствах.
Как стать настоящим офицером
— Виктор, как и почему вы решили стать профессиональным военным?
— Во многом это было предопределено тем, в какой среде я вырос. Мой отец служил в СОБР, был офицером, поэтому я с детства знал, что такое служба, ответственность, товарищество. Были и другие примеры: дед — полковник милиции, прадед прошел Великую Отечественную войну. При этом сказать, что родители просто выбрали за меня профессию, было бы неправильно — в какой-то момент я сам понял, что хочу связать с армией всю жизнь.
В 2014 году я поступил в Новосибирский военный институт внутренних войск МВД России. Учился по направлению, связанному с разведкой. После реформы вуза продолжил обучение в структуре Росгвардии и в 2019 году окончил военный институт по направлению сил специального назначения. Мне всегда была близка офицерская философия: ты отвечаешь не только за себя, но и за людей рядом, за принятое решение, за результат. Думаю, именно это окончательно сформировало мой выбор.
— Как вы попали на СВО?
— На СВО я попал фактически с самого начала. До этого у меня уже был достаточно большой опыт службы в разведывательных и специальных подразделениях, так что участие в спецоперации стало скорее продолжением того пути, который я выбрал много лет назад. Первые дни, конечно, невозможно воспринимать как обычную командировку или очередной этап службы. Ты понимаешь масштаб происходящего и одновременно свою ответственность перед людьми, которые находятся рядом. В определенный момент просто перестаешь думать о себе как об отдельном человеке и воспринимаешь подразделение как единый организм.
Я прошел этот путь до тяжелого ранения. Но даже после него мне было важно вернуться в строй, и я сделал это уже на протезе. Потому что для меня служба — это не только форма и должность. Это прежде всего ответственность перед товарищами.
— Как к вашей работе и службе относятся близкие?
— Они всегда волнуются, но понимают: если я сделал выбор, то отговаривать меня практически бесполезно. После ранения, конечно, было особенно много переживаний, и поддержка близких оказалась очень важна. Когда человек возвращается после тяжелого опыта, ему важно понимать, что жизнь не закончилась — он по-прежнему нужен семье, обществу, своим товарищам. Наверное, самое главное, за что меня иногда критикуют, — я слишком много на себя беру. Но офицерская привычка отвечать за все происходящее вокруг довольно быстро становится частью характера.
О наемниках, «ждунах» и дронах
— Какие изменения в принципах боевых действий вы сегодня видите?
— Современный конфликт очень быстро меняется. Технологии, беспилотные системы, средства разведки и связи... Сегодня недостаточно просто профессионально владеть оружием или иметь хорошую физическую подготовку. Нужно постоянно учиться, анализировать обстановку, уметь быстро адаптироваться.
При этом я бы не сказал, что технологии отменили классические военные принципы. Наоборот, дисциплина, взаимодействие, разведка, управление, взаимовыручка и подготовка личного состава остаются фундаментом. Меняются инструменты и условия, но человек — по-прежнему ключевой элемент. Поэтому способность обучаться на протяжении всей службы становится еще важнее.
— Общались ли вы с местным населением в зоне СВО? Много ли там так называемых ждунов?
— Да, с местными жителями приходилось сталкиваться. Я бы очень осторожно относился к попыткам разделить всех людей на несколько простых категорий. У каждого человека своя история. Кто-то действительно придерживается определенных политических взглядов, кто-то просто хочет, чтобы наконец закончился конфликт и можно было спокойно жить, другие боятся говорить вообще. Но я убежден в одном: нельзя измерять человека только по месту его проживания или по тому, что он когда-то сказал. Есть компетентные государственные органы, которые должны заниматься вопросами безопасности. А для остальных главное — не превращать эту тему в охоту на ведьм. Наша задача — обеспечить сохранность людей и государства, а не создавать новую вражду там, где люди и так пережили огромную трагедию.
— Какие моменты на СВО вам запомнились больше всего?
— Больше всего запоминаются не отдельные боевые эпизоды, а люди — когда твои товарищи выполняют задачу, когда человек, за которого ты отвечаешь, возвращается живым. Когда видишь, что подразделение действует как единый механизм.
После тяжелого ранения начинаешь иначе воспринимать самые простые вещи. Возможность снова ходить, встретиться с товарищами, увидеть близких — все это приобретает совершенно другое значение. Так что из самого радостного я бы назвал возвращение к нормальной жизни и к работе с людьми.
— Приходилось ли вам встречать иностранных наемников, воюющих за ВСУ? Кто из них наиболее опасен и почему?
— С иностранными военнослужащими и наемниками противника лично не сталкивался, но информация и разговоры о них, конечно, были. Я бы не стал превращать это в какой-то рейтинг «самых опасных». Угроза, исходящая от человека на войне, определяется не его паспортом, а подготовкой, опытом и теми задачами, которые он способен выполнять. При этом присутствие иностранцев в зоне конфликта действительно показывает, что современная война имеет международное измерение.
Как воспитывать патриотизм
— Как вы относитесь к освещению темы СВО в СМИ и искусстве? Нужно ли государству регулировать этот вопрос?
— Нам сегодня очень важно сохранять правду о происходящем. Но я не сторонник того, чтобы искусство превращали исключительно в агитационный плакат. СВО — это огромный человеческий пласт. Там есть героизм, трагедии, дружба, страх, любовь, потери, возвращение домой, преодоление — и об этом нужно говорить честно. Государство может и должно поддерживать качественные проекты — кино, документалистику, литературу, театральные постановки. Особенно те, которые помогают обществу понять опыт людей, прошедших через боевые действия. Но главное — качество и достоверность. Если ветеран смотрит фильм о войне и понимает, что автор вообще не знает, о чем говорит, доверия к такому произведению не будет. Нам нужны истории, которые останутся и через 10, и через 50 лет.
— Нужно ли в России развивать патриотическое воспитание населения?
— Оно однозначно необходимо, но патриотизм невозможно сформировать приказом или методичкой. Можно заставить человека выучить определенный текст, но нельзя приказать ему любить свою страну. Поэтому государство должно создавать условия, поддерживать инициативы, помогать общественным организациям, педагогам, ветеранам, волонтерам. При этом не стоит полностью превращать патриотическое воспитание в бюрократическую систему отчетности. Энтузиасты могут очень многое. Но если мы хотим работать системно и на всю страну, только их будет недостаточно. Нужна совместная работа государства, общества, семьи и школы. И самое главное — личный пример. Когда ребенок видит перед собой человека, который не просто рассказывает о родине, а реально что-то для нее сделал, это работает намного сильнее любой лекции.
— Участвуете ли вы в такой работе и какие ее методы считаете наиболее эффективными?
— Сегодня это как раз одно из основных направлений моей общественной деятельности. Я возглавляю военно-патриотическое объединение «Штурмовик», участвую в работе с молодежью, ветеранами, образовательными организациями. Мы проводим мероприятия, соревнования, встречи, занимаемся подготовкой ребят и стараемся дать им не просто набор лозунгов, а реальные навыки, дисциплину и понимание ответственности.
Для меня особенно важно, чтобы патриотическое воспитание не ограничивалось разговорами. Молодой человек должен попробовать себя в команде, пройти испытание, научиться отвечать за товарища, понимать историю своей страны. Я вообще считаю, что сегодняшний подросток должен осознавать простую вещь: быть патриотом — это не только знать слова гимна. Это значит быть человеком, на которого можно положиться. И если благодаря нашей работе хотя бы один мальчишка или девчонка станут дисциплинированнее, ответственнее, сильнее духом и поймут ценность своей страны и своих близких — значит, мы работаем не зря.
Читайте также:
Пробирает до слез: как оркестранты Росгвардии помогают бойцам на СВО
«90% полотна погибло»: директор музея обороны Севастополя о судьбе панорамы
«Письма детей — как талисман»: доброволец СВО о дружбе, фронте и победе
«Мы открывали врата в ад»: ветеран СВО Ведьмак о подвигах штурмовиков
«Открывашки» — так называют себя штурмовики в зоне СВО, поскольку первыми заходят в самое пекло. Житель Якутска Василий Васильев с позывным Ведьмак командовал таким взводом на Запорожском направлении. Он терял друзей и чудом выжил после тяжелого ранения. За боевые заслуги он был награжден медалью Жукова. Почему вооруженный конфликт превратился в «войну роботов» и как сослуживцы спасают друг другу жизни, военный рассказал в эксклюзивном интервью NEWS.ru.
«Нас закидывали в самое пекло»
— Какие у вас были первые впечатления после попадания в зону СВО?
— Когда человек, особо не связанный с военной тематикой, оказывается «за ленточкой» он чувствует полную растерянность. Не знает, что такое взрыв, БПЛА и все остальное.
Я оказался в Запорожской области, где было много дальневосточников, и попал в штурмовое подразделение 394-го гвардейского мотострелкового полка. В институте у меня была военная кафедра, поэтому при подписании контракта мне присвоили звание старшего лейтенанта. Я стал командиром штурмового взвода, в котором было примерно 25 человек.
— Каково это — быть штурмовиком?
— Сложнее и страшнее воинской специальности нет. Мы находились в самом пекле. Называли друг друга «открывашками» — это бойцы, которых закидывают на место в тот момент, когда нужно зачистить лесополосу или взять укрепление. Штурмовики делают это при поддержке артиллерии и БПЛА.
ВС РФ
В работе штурмовика страшнее всего не мины и артиллерия, от которых можно спрятаться, а то, когда ты уже ничем не можешь помочь сослуживцу. Я соглашусь со словами героя фильма «Солнцепек» (российская кинокартина режиссеров Максима Бриуса и Михаила Вассербаума. — NEWS.ru). Он правильно говорил: «Страшно не то, что ранят. Ранят — поболит, убьют — ничего не поймешь». Страшно терять друзей.
Были моменты, когда ты слышишь по рации, что происходит с сослуживцем, но не можешь прийти ему на помощь. В небе господствуют БПЛА, и любой поход может закончиться трагично.
— Как вам удается справляться с трудностями на фронте?
— Не надо бояться, хотя страшно. Должна быть уверенность, что рядом с тобой — брат, который всегда может тебя спасти и защитить.
«Каждый день не похож на предыдущий»
— Как проходит обычный день штурмовика?
— Утро начиналось с того, что противник обстреливал наши позиции из минометов. Если после ночи произошел сильный прилет, значит, уже шесть часов утра. Затем — подъем, прием пищи — сухой паек и кофе. После этого ты сидишь у рации, ждешь команд, получаешь их и выступаешь.
Каждый день не был похож на предыдущий. Перед нами всегда стояли разные задачи. Например, нужно было пройти лесополосу протяженностью 3-4 километра, закрепиться — удержать позицию, выбить и снять врага. Взять укрепрайон или поселок, чтобы немного отодвинуть фронт.
ВС РФ в зоне СВО
— Расскажите, какой поступок сослуживца вас поразил сильнее всего?
— В моем взводе был боец с позывным Нюрба — взял его в честь небольшого города в Якутии. Он вместе с военным с позывным Метис должен был захватить определенный квадрат в лесополосе. Там они нарвались на противника, и начался продолжительный бой.
Оба были ранены. Нюрба получил ранения, несовместимые с жизнью, и решил прикрыть Метиса, чтобы тот откатился назад. Боец четыре часа держал точку, стреляя из пулемета и автомата. Он не подпускал врага, хотя тот был в тридцати — сорока метрах. Я считаю Нюрбу героем! Его тело привезли в Якутию, похоронили.
«Пишу книгу»
— Говорят, что на СВО молятся все, даже атеисты. Это правда?
— Да. Мой второй день рождения — 26 мая 2025 года, когда мне оторвало ногу. Я находился в том месте, где всегда было много вражеских дронов. Но почему-то именно после ранения туда не залетела ни одна «птица». Думаю, что это чудо — в любой другой день я бы не выбрался оттуда.
Кроме того, на этой территории противник очень сильно глушил связь. Но мне удалось достать рацию, настроить ее и докричаться до командования в штабе. За мной приехал отчаянный боец с позывным Гвалт. Он прилетел, как ангел, на мотоцикле, забрал меня и увез. Я буду ему благодарен до конца жизни.
Василий Васильев
— Какие у вас планы на мирную жизнь?
— Открою секрет: я пишу книгу о том, что пережил. Хочу отразить в ней все, что было со мной. Сразу после того как вы пересекаете линию боевого соприкосновения, в вас может прилететь мина, и вы просто не доедете до нужной точки. А можете просто бегать, сбивать «птицы» и оставаться здоровым. Мои знакомые мобилизованные воюют с 2022 года, у них все более-менее нормально.
— Ваш позывной — Ведьмак. Это дань уважения литературе или в нем заложен внутренний смысл?
— Я читал книги Анджея Сапковского и смотрел фильм. В них главный герой борется с демонами. Мы тоже ехали на фронт, чтобы противостоять злу.
Читайте также:
«Подрывались у меня на глазах»: Татьяна Павленко о спасении раненых на СВО
«Страшно — когда тихо»: ветеран СВО о потере зрения и работе штурмовиков
«Отлетаешь на полметра». Ветеран СВО Притыко — о БПЛА и тоске по фронту
«Спасал учитель музыки»: ветеран СВО о буднях разведки и пирожках с отравой
«Снесло полголовы, но выжил»: боец СВО о полевых хирургах, спасении раненых
«Все беды — от распада СССР»: штурмовик Тихий о службе в «Ахмате» и победе
До начала СВО у него было все, о чем многие только мечтают: стабильный бизнес и комфортная жизнь. Однако он ушел на фронт добровольцем. За плечами командира штурмовой группы спецназа «Ахмат» с позывным Тихий — тяжелейшие бои в ЛНР, курская приграничная операция «Поток» внутри газовой трубы и другие сложные маршруты. О том, как готовил узбекский плов для плачущих жителей освобожденных территорий и почему считает жалость к себе проявлением слабости, Тихий рассказал в NEWS.ru.
Как сын украинки и узбека оказался в «Ахмате»
— Тихий, ваша мама украинка, отец — узбек. Вы воюете в составе интернационального подразделения — спецназа «Ахмат». Как оказались на фронте?
— Мама-украинка в советское время приехала в Узбекистан по распределению. В СССР людей не делили на национальности, все были своими. Она вышла замуж, отец мой — узбек, всю жизнь проработал водителем. Нас в семье девять детей.
Развал Союза считаю огромнейшей трагедией, из-за которой начались дальнейшие беды каждой из бывших республик. Помню то время. Пришел как-то на рынок и увидел свою первую учительницу. Ей под восемьдесят лет было, и она продавала домашний фарфор, чтобы просто купить себе еды, — пенсию не платили. Я хотел дать ей денег, но она, естественно, не взяла. Тогда я купил у нее эти чашки. Созвонился с одноклассниками, мы встретились, упаковали ее сервиз в красивую подарочную коробку, пришли к ней домой и подарили. Она плакала тогда.
В конце 1990-х я уехал в Москву. Занимался бизнесом. Привозил товары для младенцев: подгузники, автокресла, коляски, у меня были прямые контракты с зарубежными производителями. Ни в чем не нуждался, жил в достатке.
— Почему решили пойти на фронт?
— Потому что я сын своих родителей и своей страны — Советского Союза. Мой дед по отцу воевал в Великую Отечественную войну, погиб в Шебекинском районе Белгородчины, там и похоронен. Когда наше подразделение зашло в Курскую область в 2024 году, я позвонил отцу, сказал, что нахожусь недалеко от того самого Шебекино. Отец помолчал и ответил: «Ты, главное, память деда не посрами». Думаю, у многих из нас здесь эта мотивация преобладает — не посрамить память наших дедов-победителей.
Что больше всего поразило на фронте штурмовика Тихого
— Были и те, кто уехал из России после начала СВО. Почему одни идут защищать страну, а другие — убегают?
— У меня есть знакомая из Питера. Муж оставил ее с ребенком и в Финляндию свалил, когда началась частичная мобилизация. Это вопрос воспитания, видимо. Опять мы возвращаемся к периоду распада Союза, когда идеологию защиты Родины убрали на второй план, а молодежь годами растили в парадигме «живи для себя» и «будь успешным любой ценой».
— Что из увиденного на фронте поразило вас больше всего?
— Вспоминаю Кременную — населенный пункт в Луганской области. Когда мы туда зашли, перед каждым домом стояли кресты — обозначения могил прямо во дворах. Это все были гражданские, мирные люди, часть из них — дети. ВСУ, когда поняли, что не удержат эти территории, в остервенении и бессильной ярости начали палить из тяжелого оружия по жилым домам. Меня с детства учили, что война — это прерогатива воина. Ты воюешь с воинами, гражданские не должны страдать. А ВСУ бьют по мирным.
— Как российских военных встречают жители на освобожденных территориях?
— Вспомнилось, как мы зашли в населенный пункт в той же ЛНР. Местные жители начали осторожно выходить из подвалов. Спрашиваю: «Есть у вас старшая по улице?» Вышла женщина. Я ей говорю: «Давайте устроим совместный субботник — уберем весь этот бардак, который ВСУ тут развели». И мы убирали территорию вместе — наши бойцы и жители.
Потом я притащил газовый баллон, достал большую кастрюлю и приготовил настоящий узбекский плов. А люди горячей еды месяцами не видели! Когда ели — плакали. Одна женщина потом говорит: «А нас ВСУ вами пугали, говорили: придут русские — всех изнасилуют, а потом убьют». И заплакала. Я ей говорю: «Не плачь, вы теперь под защитой русского солдата. Никто вас пальцем больше не тронет».
Почему Тихий не рассказывает дочери о том, что уехал на СВО
— Правда, что вас несколько раз считали погибшим?
— Да, было такое, еще в ЛНР — после тяжелых штурмов сослуживцам передавали, будто без вести пропал. А я выживал. Местные жители как-то, когда меня увидели, помню, аж плакали: «Нам сказали, что ты — „двухсотый“». Я смеялся: «Значит, долго жить буду!»
— Как близкие относятся к тому, что вы воюете почти пять лет?
— О реакции отца я уже рассказал: главное — не посрамить деда. А вот дочери я не рассказываю о том, где нахожусь. Она художник. Говорю ей, что люблю ее и горжусь ею. Этого достаточно. Был бы пацан, сын — другое дело: он бы со мной здесь в строю стоял. А девочка должна быть девочкой. Женщины войны касаться не должны — это чисто мое убеждение.
— Что помогает сохранить силу духа в самых тяжелых обстоятельствах на передовой?
— Нельзя самого себя жалеть. Как только ты начнешь это делать — значит, дал слабину. Человек, достойный жалости, недостоин уважения.
Самое сложное на фронте — терять друзей. Но все равно встаешь и идешь дальше. Потому что есть задачи, их надо выполнять. Я же сам сюда пришел, меня никто не заставлял. Для меня лучшая награда — чтобы пацаны остались живы и домой после окончания СВО вернулись. В том, что победа будет за нами, даже не сомневаюсь. Деды победили — и мы победим.
Читайте также:
«Украина будет с нами»: Бурляев о победе РФ в СВО, Михалкове и опыте смерти
«Плевать мне на Пугачеву»: герой СВО Артемов о героях, Рогозине, предателях
«СВО нам Бог послал»: Михалков о миссии культуры, патриотизме, зависти
Другие сюжеты
