«Аборт — это смертная казнь»: Милонов об ЭКО, педофилах и рабочей 6-дневке

Аборты в России нельзя победить запретами — их нужно сделать социально неприемлемыми, рассказал депутат Госдумы Виталий Милонов в интервью NEWS.ru. Парламентарий назвал суррогатных матерей биоинкубаторами, выразил свое отношение к смертной казни и шестидневной рабочей неделе, а также объяснил, почему больше не выйдет на боксерский ринг.

«Проблема абортов — их общественная легитимность»

— Виталий Валентинович, вы ранее говорили, что цель закона о запрете пропаганды абортов — не в штрафах, а в формировании иного отношения в обществе. Как вы видите этот механизм: можно ли изменить поведение людей через запрет, без введения ощутимых санкций?

— Проблема антиабортного законодательства заключается не в том, что мы не можем принять такой закон. Если есть политическая воля, то аборты можно запретить. Но в этом случае нас не поймет и не примет общество, поскольку главная проблема абортов в нашей стране — это не их разрешенность, а общественная легитимность. Нам надо начинать работать прежде всего с изменения сознания людей. Еще с ленинских времен аборты стали нормальным явлением для общества, семьи, женщин и мужчин.

Отношение к ним перешло от детоубийства к медицинской процедуре. Однако природа абортов не поменялась. Это убийство ребенка в чреве матери.

Большинство людей не считают необходимым вводить запрет на аборты. Поэтому, когда мы говорим, что положительное отношение к искусственному прерыванию беременности — это неправильно, мы не вводим запреты, а призываем людей задуматься, почему это так.

— Вы неоднократно заявляли о необходимости запрета абортов в частных клиниках, аргументируя это отсутствием учета и статистики. Если это наладить и частные клиники будут обязаны ее предоставлять, изменит ли это вашу позицию?

— Давайте посмотрим на природу аборта — лишения жизни человека. Медицина, здравый смысл, развитие цивилизации давно указывают нам на то, что человек, который находится в утробе матери, не червяк. Он таковым не становится в момент появления на свет.

Человек, которого мать носит под сердцем, является полноценным живым существом. Рассуждая о природе этого явления, об умерщвлении ребенка по социальным причинам — из-за желания взять ипотеку или поехать тусоваться в Турцию, — мы говорим о том, что это юридически значимое действие. Я бы сравнил аборт со смертной казнью — максимально близким аналогом.

К смертной казни приговаривают по решению суда, во многих странах она запрещена. Во время аборта решение о смертной казни выносится без суда и следствия, просто по желанию человека. То есть мать хочет убить собственного ребенка, невинного, который еще ничего не сделал. Он виноват лишь в том, что развивается у нее под сердцем и хочет жить. А ты хочешь его убить, потому что тебе надо уехать в Турцию.

Это юридически значимое действие, связанное с лишением жизни несовершеннолетнего человека, находящегося в заведомо беспомощном состоянии. В Уголовном кодексе есть соответствующая тяжкая статья.

Это никуда не годится. Если вы хотите лишить жизни собственного ребенка, идите в государственные органы и пишите заявление: «Я хочу его убить, он виноват». Если мы будем уходить от таких терминов, как «аборт», «операция» и «прерывание беременности», и станем называть вещи своими именами, то любая нормальная женщина придет в ужас от того, что ей нужно будет писать заявление: «Прошу убить моего ребенка».

Мать должна сто раз подумать перед тем, как пойти на этот шаг, и сделать все возможное, чтобы предотвратить убийство ребенка.

— Как вы относитесь к процедуре ЭКО?

— ЭКО — это родовспомогательная технология, которая изначально была крайне варварской. Но сейчас, если процедура экстракорпорального оплодотворения не предполагает евгеники, то есть отсеивания людей, а также абортирования — убийства человека, оплодотворенных яйцеклеток, если мы говорим об ЭКО в нормальном виде, неабортированного типа, то я ничего плохого в этом не вижу.

ЭКО — одна из технологий, которой пользуются люди. На этом зарабатывает бизнес. К сожалению, голос фундаментальной, комплексной науки здесь не слышен вообще.

Господь Бог заложил такой сложный механизм человеческой цивилизации и развития человеческого рода, что иногда у кого-то получается зачать ребенка, у кого-то — нет. Если бы у людей науки, а не тех, кто зарабатывает на ЭКО и репродуктивных технологиях, было бы право голоса, то мы бы разумнее подходили к этому вопросу.

«Женщин используют в качестве биоинкубаторов»

— Вы неоднократно заявляли о необходимости полного запрета суррогатного материнства. Но как быть родителям, которые хотят иметь своего ребенка, однако по медицинским показаниям не могут его зачать?

— Общество относится должным образом к состоятельным дамам. С другой стороны, оно воспринимает девушек из бедных семей или регионов, попавших в сложную жизненную ситуацию, имеющих низкий материальный доход, как биологические организмы.

Суррогатное материнство не является этически приемлемым механизмом. Это, по сути дела, плата за то, что человека используют в качестве биоинкубатора по вынашиванию оплодотворенной яйцеклетки.

Первые девять месяцев ребенок не понимает, как произошло оплодотворение. Он слышит голос и сердцебиение матери, изучил ее дыхание, он с ней одной крови. Знает, что мама — это та женщина, которая носит его под сердцем.

Но у женщины мало денег, поэтому у нее отнимают, забирают или выкупают ребенка. Она подписала контракт, и младенец испытывает огромный стресс, так как мамы нет. Есть другая женщина, которая, возможно, имеет генетические общности с ним. Но она не является его матерью, потому что он никогда ее не слышал.

Некоторые люди выступают за права женщин, против их дискриминации по половому признаку, но в то же время утверждают, что права должны быть только у тех, кто готов платить. У кого нет денег — нет прав.

Задача биоинкубаторов — вынашивать детей для богатых женщин, которые не могут забеременеть. Это связано с тем, что у них по 20–30 абортов за спиной.

Господь определяет каждому свой путь. Смирение — путь к величию. Иоаким и Анна молились, ждали ребенка и получили его. Господь определил — значит, прими волю Божью.

Суррогатное материнство — это глубоко богоборческая вещь. По сути дела, мы говорим: «Нет, Господи, мы не согласны с твоим выбором. Не будем молиться, а получим ребенка за деньги».

«Я бы приравнял многодетных матерей к госслужащим»

— Ранее вы выступали за введение «зарплаты родителя» для многодетных семей с пятью и более детьми. Как вы относитесь к идее распространить выплату на всех неработающих родителей без ограничения числа детей?

— Инициатива о зарплате для многодетных родителей не должна пахнуть популизмом. Предоставлять денежное поощрение и помощь всем папам и мамам — утопическая идея. Это невозможно. Ни в одном государстве нет такого количества свободных денег, чтобы это сделать.

Мы говорим о том, что есть немало семей, в которых воспитывается меньше трех детей, что ниже научно обоснованного природного минимума. Это означает, что общество сокращается.

В советское время не стремились к созданию больших семей. Термин «многодетность» постепенно получил негативную социальную окраску. В обществе говорят, что многодетные, бедные, нуждающиеся родители нарожали детей, чтобы сидеть на пособии, на шее голытьбу плодить.

Есть видеофейки в зарубежных соцсетях, где женщины рассказывают, что у них семь детей, они все успевают и отдыхают на Мальдивах. Но это неправда. У них есть и няня, и, скорее всего, богатый муж.

У большинства многодетных женщин нет супруга-олигарха, кучи нянь или бабушек, находящихся в достаточно активном возрасте, чтобы помогать. По этой причине мамы с пятью и более детьми нуждаются в дополнительной поддержке. Как правило, они не ходят на работу, но выполняют социальную, государственную функцию по воспитанию детей. Я бы приравнял их к госслужащим.

Несправедливо, когда бездетная женщина, торгующая пивом или сигаретами в ларьке, получает трудовой стаж и пенсионные отчисления. А у матери, которая всю жизнь провозилась с детишками, стажа совсем мало.

Только сейчас мы наконец-то решили эту проблему. Почти 10 лет бились с ней и признали, что воспитание детей должно идти в пенсию и страховой стаж.

«Шестеро детей — очень большие расходы»

— Ваши коллеги из другой партии предлагают выплачивать по прожиточному минимуму на каждого ребенка. Есть ли источники финансирования такой масштабной меры в бюджете?

— Нет ничего хуже популистских предложений. Никто их не рассматривает всерьез, поскольку они радикальные и нереализуемые. Таким образом, вопрос откладывается в долгий ящик.

Я бы искренне хотел, чтобы наши коллеги из других политических структур взвешивали свои идеи, потому что их озвучивать глубоко безнравственно. Ведь люди думают, что это действительно возможно. Почти любая многодетная семья сталкивается с проблемой нехватки средств. Даже моя, депутата Госдумы, поскольку шестеро детей — это очень большие расходы.

Люди слышат подобное популистское предложение и рассуждают: «Надо же, кто-то о нас думает». Потом эту идею комментирует министр или представитель думского комитета и говорит: «У нас нет на это денег».

При этом люди считают их негодяями, потому что первые предлагают, а вторые якобы выступают против многодетных семей.

«Рабочий день нужно сократить до семи часов»

— Давайте затронем тему шестидневной рабочей недели, которую ранее предложил бизнесмен Олег Дерипаска. Вы достаточно жестко критиковали эту идею, сравнив шестидневку с плантацией, и добавили, что крупный капитал остается врагом социальных свобод...

— Предполагаю, что инициатива Дерипаски была неверно интерпретирована — он имел в виду не совсем то, что сейчас обсуждается. Надо закрепить в законе право сотрудника на работу, если он хочет трудиться не восемь часов в день, не пять дней в неделю, а больше.

Сейчас трудовое законодательство позволяет использовать разные форматы, такие как почасовая работа и оплата. Существуют гибкие рабочие графики. Вводить по умолчанию шестидневную рабочую неделю — безумно и неправильно. Я выступаю за то, чтобы сократить рабочий день с восьми до семи часов или сделать полдня посреди недели, например в среду, выходным.

Сейчас интенсивность нагрузки на работающего человека выросла многократно по сравнению с тем, что было 30–40 лет назад. Если вы куда-то уехали во время работы или ушли на обед, то вас найдут через рабочий чат, специальную программу или позвонят по мобильному телефону. Вас могут дернуть в выходные и даже поднять с постели ночью. Никто не задумывается о том, что у вас есть свободное время, вы можете просто отдыхать или пойти куда-то с детьми. Работодатель не будет серьезно задумываться об этом.

Если мы немного сократим рабочий график, то создадим дополнительную мотивацию и повысим эффективность труда. Наши бабушки и дедушки не работали восемь часов в таком режиме, в котором мы трудимся сейчас. Я не говорю про людей, которые поднимали страну после Великой Отечественной войны — тогда люди работали по 12 часов.

Речь идет о тех, кто жил в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы. Люди выполняли свои обязанности в более-менее спокойном режиме.

Я хочу напомнить, что во многих странах была реализована инициатива о сокращении рабочего дня. В ряде государств по средам работают только до обеда. Там производительность труда сильно упала? Нет. Наоборот. Если человек хочет работать дополнительно — ради бога, хоть 16 часов. Это твое личное право, но не обязанность работодателя устанавливать такой график.

«Педофилов нужно изолировать и лечить»

— Давайте перейдем к другой, не менее важной теме. Вы ранее предлагали создать систему мониторинга для выявления потенциальных педофилов по поведенческим маркерам, чтобы предотвращать преступления. Ведется ли работа в этом направлении?

— Моя инициатива о создании системы мониторинга — не уникальная идея. Она была реализована во многих странах с помощью искусственного интеллекта. В прошлом с помощью исключительно легендированных сотрудников создавались прототипы несовершеннолетних, наиболее привлекательные по статистике с точки зрения профессионалов. Эти вымышленные профайлы были наживкой для педофилов.

С помощью системы мониторинга мы бы могли выявлять человека, готового пойти на тяжкое преступление, связанное с нарушением половой неприкосновенности несовершеннолетнего. Причем не на этапе совершения правонарушения и нанесения реального физического, морального вреда ребенку, а на стадии подготовки.

Тем самым мы бы, во-первых, спасали детей от насильников. Ведь ребенку мало утешения от того, что над ним совершили насилие, а преступника посадили в тюрьму. Это искалеченные жизнь и психика, огромная трагедия.

С другой стороны, мы бы изобличали людей с отклонениями на этапе подготовки преступления.

По сути дела, они будут остановлены, не совершив реального насилия. Так было бы лучше для всех. Однако есть юридические сложности. Многочисленные правозащитники говорят о том, что это провокация, поскольку человек еще не совершил преступление и не виновен, а ребенок не убит и не изнасилован.

Я считаю, что многие педофилы нуждаются не только в изоляции, но и в лечении. Они психически неполноценны. Нужно отправлять таких людей в медицинские учреждения закрытого типа, чтобы попытаться скорректировать их поведение.

«Реестр педофилов — популистская идея»

— Депутаты Госдумы ранее обращались к главе Следственного комитета России Александру Бастрыкину с предложением создать федеральный реестр педофилов, который предполагает объединение баз данных МВД, Следственного комитета и ФСИН. В чем главная проблема формирования такой базы, раз она до сих пор не появилась?

— Создание реестра педофилов — это популистская идея, исходящая от некоторых политических групп. Существует единая федеральная база с данными граждан, совершивших уголовные правонарушения. Есть информация о доказанных случаях педофилии, установленных судом.

По большому счету создание отдельного реестра не требуется, потому что, по сути, он есть. Такая база включает в себя не только данные по 132-й и 134-й статьям УК РФ («Насильственные действия сексуального характера» и «Половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим 16-летнего возраста»), но и по всем другим преступлениям.

Эта база должна находиться под четким государственным контролем. При приеме человека на работу в организацию, где предполагается его нахождение с детьми (воспитатели в детских садах, сотрудники детских домов), нужно обязательно отправлять запрос в МВД. Оттуда должен приходить плюс или минус по кандидатуре соискателя.

— Почему в нашей стране не отменяют мораторий на смертную казнь, например для педофилов-убийц? Вы называете ее нецивилизованным атрибутом и диким зовом крови. Но сейчас благодаря новым технологиям и развитию судебно-медицинской экспертизы вину подозреваемого в убийствах легче доказать, чем в 1990-е. К тому же близкие убитых детей требуют «вышки» для маньяков...

— Изучая практику, в том числе уголовную советского времени, мы неоднократно сталкивались с тем, что приговоры приводились в исполнение в отношении людей, чья вина не была доказана.

Невиновных людей сажали в тюрьму и расстреливали, поэтому вопрос юридической и процессуальной ошибки всегда остается открытым. Ни один человек не обладает уникальными данными, способными гарантировать стопроцентную защиту от ошибок.

К сожалению, они бывают — это человеческая природа. Преступник может ввести в заблуждение следствие и суд. Мы знаем массу примеров, например дело Андрея Чикатило, когда был расстрелян невиновный. К чему привел так называемый зов крови? Убили человека.

— Причем это был не единичный случай…

— Было очень много таких случаев. Кто будет отвечать за то, что чьего-то невиновного отца, мать или сына казнили просто потому, что он оказался не в том месте и не в то время?

Кому-то показалось, что он убийца. Вопрос введения смертной казни крайне сложный. Как правило, его поднимают люди, которые сами не готовы убивать. Они никогда не видели смерти в своей жизни.

Я был артиллеристом и наводчиком огня на специальной военной операции. Мы убивали врагов. Хочется объяснить этим экспертам с плешью на носу, что уничтожение противника и смертная казнь — это большая разница. Одно дело, когда на тебя идет враг с оружием в руках. Если ты его не остановишь, он убьет тебя, твоих близких и мирных жителей.

Другое дело, когда этот враг находится у тебя в плену, сидит в наручниках в клетке. Я помню, что происходило в 2022 году, когда российские военные освобождали город Попасную и воевали в Бахмуте.

К нам часто попадали пленные, я беседовал с ними. Они подонки, но уже в плену. Кодекс чести русского офицера и международные конвенции подразумевают, что расстреливать пленного — это паскудство.

Не ты дал ему жизнь, не тебе ее забирать. Пожизненное заключение для лиц, осужденных за тяжкие преступления, — более тяжкое наказание, чем расстрел.

«Клиенты проституток — соучастники преступной схемы»

— Давайте перейдем к морально-этическим проблемам общества. В последнее время в России по-настоящему взялись за девушек-онлифанщиц. Показательна история с блогершей Дианой Шурыгиной, подозреваемой в съемках порно, которую отправили в СИЗО.

— Слава богу. Такие девушки, как Шурыгина, стали символом бессовестности нашего общества. Но виновата не только она, но и те, кто пользуется ее услугами. Эти граждане являются соучастниками преступной схемы. Мне непонятно, почему человек, который заказывает проститутку, не подвергается наказанию. Девушка легкого поведения не смогла бы вести преступную деятельность, если бы ее услугами никто не пользовался.

Когда мы говорим о наркотических веществах, в данном случае есть преступный сбыт и приобретение. При этом за их покупку наказывают не так сильно, как за сбыт. Для осуществления преступной деятельности в виде оказания интимных услуг необходимо участие двух сторон.

— Почему тогда предлагают наказывать только эскортниц? Ведь именно спрос порождает предложение. Как следует наказывать тех, кто пользуется услугами проституток?

— Мои оппоненты часто говорят, что проституция — это древнейшая профессия, которую еще нигде не победили. Это так. Убийства и грабежи тоже не победили ни в одной стране. Вопрос заключается в том, как часто совершают эти преступления и как к ним относятся в обществе.

Проституция — преступный бизнес, и не надо говорить, что в Германии все легально. Это законно, но в ФРГ проституток контролируют албанские группировки. Это безнравственно по отношению к женщинам, особенно из социально незащищенных кругов. Их удел — торговать своим телом.

Как правило, защитники проституции, которые говорят, что это такой же бизнес, как и другие, не подразумевают возможности участия в нем своих сестер, жен и матерей. Но при этом считают, что девушка, например из Карелии, которой надо как-то жить и купить новые джинсы, может торговать своим телом. Люди, родившиеся в богатых семьях, будут все это организовывать и на этом зарабатывать? Это подло.

«Бояться мигрантов — признать свою слабость»

— Вы ранее сказали, что Российская империя расширяла свое могущество не за счет того, что боялась мигрантов, а благодаря тому, что принимала и ассимилировала их. Но мы видим на примере Испании или Франции, что приезжие не встраиваются в общество, а живут анклавами, привозят болезни, торгуют наркотиками и совершают преступления. Не приведет ли попытка ассимиляции к обратному эффекту — вытеснению русских с их земель — и всплеску уровня преступности?

— Я петербуржец. Это город, построенный приезжими. У нас на какой дворец ни посмотри, его возвел мигрант — Франческо Растрелли, Чарльз Камерон или кто-то еще.

Миграция, которая мне не нравится, идет от нашей слабости, когда приезжим позволяют создавать анклавы и возникают диаспоры. Их представители даже пытаются участвовать в общественно-политическом процессе, что должно быть запрещено.

В России вопрос миграции долгое время находился в плоскости взаимоотношений больших строительных, рекрутинговых компаний и приезжих. Государство там мало что контролировало.

До недавнего времени мы прекрасно знали, что вопросы нелегальной миграции, как правило, находились под очень тщательным контролем полиции. Только не тех силовиков, кто нас защищает, а оборотней, которых сейчас массово выгоняют из органов и осуждают за организацию преступной деятельности, связанной с миграцией.

Говорить о том, что мы боимся мигрантов, — значит признать свою слабость. В Российской империи всегда были приезжие. То, что часть людей приезжает в империю, — это нормальный процесс. Так происходит везде. Вопрос в том, на каких условиях они это делают.

Если ты приезжаешь в другую страну, то обязан соблюдать традиции, говорить на местном языке и быть полноценным членом общества, даже не имея гражданства. Когда мигранты создают анклавы, в которых проживают по 10 тыс. человек, где нет коренного населения, это плохо.

Проблемы с мигрантами — это наказание за наш эгоизм и миллионы абортов.

Если в стране не хватает людей, то приезжают другие. Я вспоминаю слова покойного патриарха Сербского Павла. Он говорил, что если албанская женщина рожает восемь детей, а сербская делает восемь абортов, то земля начинает принадлежать албанцам.

«Иногда нужно огребать»

— В заключение хотел бы вам задать вопрос, связанный со спортом и шоу-бизнесом. 6 октября 2021 года вы вышли на ринг против Никиты Джигурды в рамках промоушена «Наше дело». Вы не исключали возможности реванша после поединка. Этот вариант все еще рассматривается или вы охладели к этой идее?

— Я никогда в жизни не участвовал ни в одном бою. Это было впервые. Думаю, что человеку, который занимается публичной деятельностью, иногда нужно огребать, чтобы задуматься о себе, не гордиться, не возвеличиваться и не считать себя прекрасным принцем.

Я никогда не занимался боксом, поэтому мой уровень — тренироваться в спаррингах с подростками и делать это менее публично. Бокс — совсем не мое. Я больше никогда не буду делать такие вещи. Огребать в боксе, особенно без перчаток, — очень неприятно.

Читайте также:

Арашуков голодает, Шурыгина темнит: Меркачева о тюрьмах и смертной казни

Стало известно, сколько шестидневок ждет россиян в 2027 году

Вдовы ветеранов боевых действий получат право на бесплатное ЭКО

Стало известно, во сколько россиянам обойдется суррогатное материнство