До начала СВО у него было все, о чем многие только мечтают: стабильный бизнес и комфортная жизнь. Однако он ушел на фронт добровольцем. За плечами командира штурмовой группы спецназа «Ахмат» с позывным Тихий — тяжелейшие бои в ЛНР, курская приграничная операция «Поток» внутри газовой трубы и другие сложные маршруты. О том, как готовил узбекский плов для плачущих жителей освобожденных территорий и почему считает жалость к себе проявлением слабости, Тихий рассказал в NEWS.ru.
Как сын украинки и узбека оказался в «Ахмате»
— Тихий, ваша мама украинка, отец — узбек. Вы воюете в составе интернационального подразделения — спецназа «Ахмат». Как оказались на фронте?
— Мама-украинка в советское время приехала в Узбекистан по распределению. В СССР людей не делили на национальности, все были своими. Она вышла замуж, отец мой — узбек, всю жизнь проработал водителем. Нас в семье девять детей.
Развал Союза считаю огромнейшей трагедией, из-за которой начались дальнейшие беды каждой из бывших республик. Помню то время. Пришел как-то на рынок и увидел свою первую учительницу. Ей под восемьдесят лет было, и она продавала домашний фарфор, чтобы просто купить себе еды, — пенсию не платили. Я хотел дать ей денег, но она, естественно, не взяла. Тогда я купил у нее эти чашки. Созвонился с одноклассниками, мы встретились, упаковали ее сервиз в красивую подарочную коробку, пришли к ней домой и подарили. Она плакала тогда.
В конце 1990-х я уехал в Москву. Занимался бизнесом. Привозил товары для младенцев: подгузники, автокресла, коляски, у меня были прямые контракты с зарубежными производителями. Ни в чем не нуждался, жил в достатке.
— Почему решили пойти на фронт?
— Потому что я сын своих родителей и своей страны — Советского Союза. Мой дед по отцу воевал в Великую Отечественную войну, погиб в Шебекинском районе Белгородчины, там и похоронен. Когда наше подразделение зашло в Курскую область в 2024 году, я позвонил отцу, сказал, что нахожусь недалеко от того самого Шебекино. Отец помолчал и ответил: «Ты, главное, память деда не посрами». Думаю, у многих из нас здесь эта мотивация преобладает — не посрамить память наших дедов-победителей.
Что больше всего поразило на фронте штурмовика Тихого
— Были и те, кто уехал из России после начала СВО. Почему одни идут защищать страну, а другие — убегают?
— У меня есть знакомая из Питера. Муж оставил ее с ребенком и в Финляндию свалил, когда началась частичная мобилизация. Это вопрос воспитания, видимо. Опять мы возвращаемся к периоду распада Союза, когда идеологию защиты Родины убрали на второй план, а молодежь годами растили в парадигме «живи для себя» и «будь успешным любой ценой».
— Что из увиденного на фронте поразило вас больше всего?
— Вспоминаю Кременную — населенный пункт в Луганской области. Когда мы туда зашли, перед каждым домом стояли кресты — обозначения могил прямо во дворах. Это все были гражданские, мирные люди, часть из них — дети. ВСУ, когда поняли, что не удержат эти территории, в остервенении и бессильной ярости начали палить из тяжелого оружия по жилым домам. Меня с детства учили, что война — это прерогатива воина. Ты воюешь с воинами, гражданские не должны страдать. А ВСУ бьют по мирным.
— Как российских военных встречают жители на освобожденных территориях?
— Вспомнилось, как мы зашли в населенный пункт в той же ЛНР. Местные жители начали осторожно выходить из подвалов. Спрашиваю: «Есть у вас старшая по улице?» Вышла женщина. Я ей говорю: «Давайте устроим совместный субботник — уберем весь этот бардак, который ВСУ тут развели». И мы убирали территорию вместе — наши бойцы и жители.
Потом я притащил газовый баллон, достал большую кастрюлю и приготовил настоящий узбекский плов. А люди горячей еды месяцами не видели! Когда ели — плакали. Одна женщина потом говорит: «А нас ВСУ вами пугали, говорили: придут русские — всех изнасилуют, а потом убьют». И заплакала. Я ей говорю: «Не плачь, вы теперь под защитой русского солдата. Никто вас пальцем больше не тронет».
Почему Тихий не рассказывает дочери о том, что уехал на СВО
— Правда, что вас несколько раз считали погибшим?
— Да, было такое, еще в ЛНР — после тяжелых штурмов сослуживцам передавали, будто без вести пропал. А я выживал. Местные жители как-то, когда меня увидели, помню, аж плакали: «Нам сказали, что ты — „двухсотый“». Я смеялся: «Значит, долго жить буду!»
— Как близкие относятся к тому, что вы воюете почти пять лет?
— О реакции отца я уже рассказал: главное — не посрамить деда. А вот дочери я не рассказываю о том, где нахожусь. Она художник. Говорю ей, что люблю ее и горжусь ею. Этого достаточно. Был бы пацан, сын — другое дело: он бы со мной здесь в строю стоял. А девочка должна быть девочкой. Женщины войны касаться не должны — это чисто мое убеждение.
— Что помогает сохранить силу духа в самых тяжелых обстоятельствах на передовой?
— Нельзя самого себя жалеть. Как только ты начнешь это делать — значит, дал слабину. Человек, достойный жалости, недостоин уважения.
Самое сложное на фронте — терять друзей. Но все равно встаешь и идешь дальше. Потому что есть задачи, их надо выполнять. Я же сам сюда пришел, меня никто не заставлял. Для меня лучшая награда — чтобы пацаны остались живы и домой после окончания СВО вернулись. В том, что победа будет за нами, даже не сомневаюсь. Деды победили — и мы победим.
Читайте также:
«Украина будет с нами»: Бурляев о победе РФ в СВО, Михалкове и опыте смерти
«Плевать мне на Пугачеву»: герой СВО Артемов о героях, Рогозине, предателях
«СВО нам Бог послал»: Михалков о миссии культуры, патриотизме, зависти
