«На фронте страшно всем»: женщина — ветеран СВО о дружбе, Боге и правде

Светлана Омельченко — женщина героической судьбы. Она добровольно отправилась на СВО вместе с мужем: он погиб, а она получила тяжелейшие ранения, оказалась в госпитале, но нашла в себе силы снова встать на ноги. Сегодня Светлана не только живет полноценной жизнью, но и активно занимается общественной работой. Она — участница региональной губернаторской программы «Герои Ярославии». В интервью NEWS.ru Светлана рассказала, почему пошла на фронт, как смогла выкарабкаться после страшных травм и почему от молодежи нельзя скрывать правду о событиях на передовой.

«Я буду вами гордиться»

— Светлана, расскажите, как вы попали на СВО?

— Мы с мужем Антоном внимательно следили за ситуацией на Украине. Когда началась спецоперация, надеялись, что все закончится относительно быстро. Но потом пришло понимание, что так просто ничего не завершится, — и мы не смогли остаться в стороне. Стали помогать фронту по мере сил — участвовали в сборах и отправке гуманитарной помощи, пытались поддержать наши войска. Переломным стал момент, когда вглубь России полетели первые украинские дроны. Тогда наше мировоззрение перевернулось: стало ясно, что боевые действия вышли далеко за те рамки, которые мы себе представляли. Кроме того, мы следили за каналами российских бойцов и военкоров в соцсетях и понимали, что на фронте ребятам очень тяжело и нужна любая помощь.

В июне 2023 года мы заключили контракты с Минобороны в качестве добровольцев. До этого мы никак не были связаны с военной службой: я работала бизнес-аналитиком в сфере ИТ, муж строил печи и камины.

— Как это решение восприняла ваша семья?

— Сначала мы с мужем обсудили это между собой. Самым сложным был разговор с дочерью. Даше тогда было 16 лет, она только закончила 10-й класс. Через год экзамены, поступление в институт. Разговор выдался тяжелый. Дочери пришлось пройти все стадии принятия ситуации: и слезы были, и эмоции. От ее решения зависело многое. Я даже готова была остаться, если бы она была против. Хоть и понимала для себя, что это будет лишь отложенное на время решение. Не торопила ее — наоборот, сказала: «Подумай хорошо, взвесь все. Твоя жизнь тоже изменится». Я ожидала, что ей потребуются дни или даже недели. Но дочка в тот же вечер сказала: «Я буду вами гордиться». Этими словами Даша благословила наш выбор.

Мы никогда не ставили задачу — воспитать патриота. Не заставляли маршировать под военные песни. Мы просто жили — любили свою страну, историю, язык. Дочь впитывала это, как воздух, которым дышит семья. Она знает историю не потому, что мы заставляли, а потому что ей было интересно. Настоящий патриотизм — это когда в трудный час не спрашиваешь зачем, а просто знаешь: есть вещи, ради которых надо идти. Дочь это знала. Без наших слов.

Потом предстоял разговор с родными и близкими. Они также со слезами на глазах прошли все стадии принятия, но, несмотря на тяжесть, приняли наше решение. За что я им очень благодарна.

А затем мы отправились на фронт.

Дорога смерти и дроны-«ждуны»

— В каком качестве вы служили на СВО?

— Сначала меня уговаривали остаться в штабе и работать за компьютером. Но если бы я этого хотела, то осталась бы на гражданке и продолжала работать за компьютером. Сердце звало на передовую. В голове крутилась мысль «Там помощь нужна. Я должна быть там». В итоге после долгих споров меня записали по штатному расписанию радиотелефонистом. Правда, на фронте «штатка» мало что значит: можно числиться по одной специальности, а делать совершенно другое. Война не делит на мужчин и женщин. Там есть дело. И если ты можешь его делать, ты делаешь.

Мы с мужем попали на Херсонское направление. К октябрю у нас в роте не осталось офицеров — они или погибли, или были ранены. Я и сослуживец с позывным Кречет, который был старшиной по званию, позже он тоже погиб, взяли на себя управление ротой. Сборы бойцов на боевые задачи, эвакуация раненых, проверка постов, организация снабжения, связь со штабом батальона и полка — все легло на наши плечи.

Мне приходилось и роль замполита выполнять — работа с личным составом, списки, куча рапортов, различные расследования по происшествиям — в общем, много всего.

Мы с мужем работали операторами БПЛА, когда у нас в роте появились «мавики» (DJI Mavic, линейка складных квадрокоптеров от китайской компании DJI. — NEWS.ru). Летали на них, вели разведку, корректировали огонь артиллерии.

С Кречетом занимались и подвозом боеприпасов, продовольствия, вещей. На гражданке я ни разу не ездила с прицепом. А там колесила с груженым кузовом и прицепом, чтобы привезти для роты все необходимое. Вместе с Кречетом гоняла до тыловых складов и обратно по «дороге смерти». Едешь — а по бокам техника горит. На обочинах там сидели дроны-«ждуны», как мы их называли. Они ждали проезжающие машины и били технику. К тому же над дорогой постоянно летали украинские дроны. Средства радиоэлектронной борьбы, конечно, могли помочь, но у нас тогда не было таких систем.

— Как спасались от дронов-«ждунов»?

— Маневрированием, скоростью. Был случай, мы с Кречетом ехали на машине, собранной из разных запчастей от уже разбитой техники. И вот на «дороге смерти» она вдруг стала замедляться: я давлю на газ, а скорость все равно падает. Останавливаться там нельзя — дроны только этого и ждут, чтобы ударить.

Мы почти доехали до блокпоста, а ребята там машут руками, что-то кричат и стреляют в нашу сторону. На нас сзади шел дрон. Ребята с блокпоста пытались его сбить. А в это время стрелка на спидометре падала. Машина задергалась. Кречет наполовину вылез из окна, тоже пытался сбить дрон с автомата. Потом крикнул: «Он над нами. Прыгай». Я не выпрыгнула из машины, не бросила руль, потому что не выпрыгнул Кречет. Машина хоть уже и не на большой скорости, но все же еще ехала. Я резко нажала на тормоз и дрон взорвался впереди машины. Если бы не затормозила, ударил бы прямо по нам.

Взаимовыручка решает

— Вы сами участвовали в эвакуации раненых?

— Да. Когда я только собиралась на фронт, сказала и дочери, и родителям, что если спасу там хоть одну жизнь, то уже будет не напрасно. Спасти получилось много.

— Вы сами получили тяжелое ранение, как удалось спастись?

— На фронте многое решает взаимовыручка. Люди бывают разные, всем страшно, но страх надо перебарывать и вести себя так, чтобы товарищи могли тебе довериться. Получив на рацию сообщение про одного из наших бойцов «Чубайс 300», я не раздумывая бросилась туда. Тогда, на эвакуации, ад начался с минометов и дронов, круживших, как стая коршунов над нами.

Мы успели затащить Чубайса в полуразбитый дом. Ситуация была критическая: у него был осколок под сердцем и распахана нога. Боец Баграм, следивший за ним, сказал: «Чубайс отходит». Надо было спасать его и выбираться самим. После каждого прилета я выходила, мониторила небо. Эвакуационной группе подъехать было невозможно. Дроны кружили каруселью, разбирая наше укрытие.

После очередного прилета я вышла, передала эвакуационной группе: «Подъезжать нельзя. Небо грязное». И не вернулась.

Взрыв. Вспышка. Я вспыхнула, как свеча. Обе ноги и руку практически снесло, распахало внутренние органы. Но я не отключилась ни на секунду. Передала по рации «300. Оторваны конечности». Сытый — водитель эвакуационки, услышав это в рацию, пошел наперекор всему и моим же крикам «Не подъезжай!»

Под шквалом прилетов, пока ребята отстреливали дроны и вызывали огонь на себя, Сытый и наш медик — Лихой, который позже погиб от осколка в сердце, вывезли нас с Чубайсом. В «буханке» Лихой наложил мне жгуты на то, что осталось от конечностей.

Первый госпиталь в Раденске. Врачи пытались «отключить» меня. Сытый кричал: «Только сохраните ей ноги». А я сквозь пелену держала в голове одну мысль «Не закрывай глаза! Ты должна вернуться!»

Потом шесть дней комы, 31 операция, угроза ампутации. Прогнозы, от которых стынет кровь. Но внутри горела та же установка: «Ты встанешь. Ты должна». И я встала.

— Говорят, на войне не бывает атеистов. Молитва помогала?

— Конечно. Потому что это чудо совершила не только моя воля. Его совершили мысли о родных и их молитвы. Руки хирургов, не отступивших перед невозможным. Глаза медсестер. Молитвы незнакомых людей по всей стране, чьи имена я никогда не узнаю, но чья вера стала моим кислородом.

Я верю, над нами были Ангелы-Хранители. Господь не позволил нам уйти. Он оставил нас живыми. Это не везение. Это была его Воля. Наши жизни, вырванные из того пекла, продолжились. И это чудо оказалось двойным. Получилось, что спасли не две жизни, а четыре: у Чубайса после госпиталя родились двое детей.

Монка и песни под гитару

— Как был организован быт людей на фронте? Что особенно запомнилось?

— Человек не может постоянно жить в боевом режиме. Поэтому у нас был и фронтовой юмор, и старались обустроить хоть какой-то комфорт и быт на позициях. Когда была редкая возможность, даже пели песни под гитару. Старались душой отвлекаться, обзаводились не домашними, а фронтовыми животными.

У нас была собачка маленькая. Я нашла ее, когда мы с Кречетом проверяли позиции. Она еще крохой была — с ладонь. Я притащила ее в расположение. Муж говорил, что это ответственность, что ей заниматься придется, привяжемся и она к нам, и мы к ней. А потом смена позиций — и куда ее? Да и опасно, дроны могут «срисовать» — если есть животные, есть и люди. Но я не могла пройти мимо такого чуда. Назвали Монкой (МОН, мина осколочная направленного действия. — NEWS.ru). Она очень выручала меня в общении с семьей после ранения. На передовой мы не звонили родным, только переписывались, но периодически я присылала им свои фотографии.

А в госпиталь попала без телефона — он вместе с формой обгорел, все фотографии в нем были потеряны. Позвонить из госпиталя и сказать родным о ранении я не могла. Мне даже представить было страшно, как они это переживут, увидев меня в таком состоянии. Несмотря на все разговоры врачей и их прогнозы, я была уверена, что встану и вернусь домой. Но и молчать было нельзя, и я попросила мужа — он слал мне фотографии Монки, а я пересылала их родным. О ранении узнали, когда муж погиб.

— А что стало с Монкой?

— Муж очень привязался к ней и даже строил планы, как домой ее привезти. Но в апреле мужа не стало. Монка первое время жила с нашими сослуживцами, а потом и среди них некоторые погибли, другие были ранены. Следы Монки затерялись.

«Психологически готова вернуться»

— Светлана, вы сейчас занимаетесь патриотическим воспитанием. Как, по-вашему, надо строить разговор с молодежью?

— Да, меня приглашают выступать и в учебные заведения на уроки мужества, и на различные патриотические мероприятия. Я все рассказываю честно, без каких-то пропагандистских штампов. Говорю и о том, что на фронте страшно всем, и что те, кто страх теряет, быстро заканчиваются. Если не чувствуешь опасности, то лезешь грудью на амбразуру, а это не нужно. Ведь задача не пойти и умереть, а выполнить боевую задачу и вернуться. Нет ничего дороже жизни. Рассказываю, что там — трудная работа, грязная, без отдыха и нормального сна, но ее надо делать. Говорю о долге, ответственности, ценностях и жизни там.

У подростков сначала происходит диссонанс: их вроде загнали отсидеть урок с дежурными рассказами про Родину и патриотизм, а тут вдруг настоящий разговор, где можно честно спросить и получить честный ответ. Тогда они раскрываются: начинают спрашивать, причем действительно осмысленные вопросы. Например о том, вернулась бы я сейчас на фронт, зная, каково там.

— А вы бы вернулись?

— Когда я лежала в госпитале, особенно после того, как ребята прислали мне песню, которую записали для меня между прилетами — о том, как любят и ждут, у меня было огромное желание встать на ноги и вернуться к ним. К своим братьям. Там осталась часть меня.

Психологически я готова. Но понимаю: в таком состоянии, с такими ранениями, я не боец там. Я не имею права рисковать другими, подставлять их под удар из-за того, что не могу быстро бегать, приседать, падать. Там нужна скорость. Там каждый твой шаг может стоить жизни товарищу. Поэтому мой фронт теперь здесь. Среди тех, кому нужно просто честное слово.

Кстати, подростки при откровенном разговоре это понимают. Именно так, без обхода острых углов, им и можно донести настоящее понимание и ситуации, и патриотизма как такового.

Читайте также:

С неба в бой сквозь метель и деревья: как прошли учения спецназа Росгвардии

«Шли на СВО за идею»: позывной Красавчик о дружбе в окопах и поддержке тыла

«Кто-то сверху помогает»: ветеран СВО о вере, страхе и чудесах на поле боя