«Мир молчит о нацизме»: Марина Ким о сущности «Азова», материнстве, зумерах

Как ищут пропавших без вести бойцов и что переживают военные, вернувшиеся из украинского плена? В эксклюзивном интервью NEWS.ru первый зампред комитета Госдумы по информационной политике, тележурналист Марина Ким рассказала, кто и как помогает семьям военных, что нужно сделать, чтобы защитить молодежь от деструктивного контента в интернете, почему зумеры не спешат создавать семьи и как переломить эту тенденцию.

Какие сложности возникают при обмене военнопленными

— Марина Евгеньевна, в феврале вы сообщили об обмене военнопленными, по итогам которого домой вернулись почти 160 российских защитников. С тех пор состоялось еще несколько раундов обмена. С какими сложностями сталкиваются вернувшиеся бойцы и их семьи?

— В обменах у нас участвуют уполномоченные органы, которые их сопровождают. В частности, институт уполномоченного по правам человека — Яна Лантратова, до этого — Татьяна Николаевна Москалькова. Я в этом процессе участвую только как наблюдатель, который сопереживает, потому что за каждым нашим бойцом — история семьи.

У меня есть обращения от родственников военнослужащих, и достаточно много — как у любого депутата. Семьи обращаются за помощью, чтобы разыскать бойцов, узнать их судьбу. По официальным инстанциям не всегда можно получить нужную информацию. Но я каждый раз не перестаю благодарить судьбу и наше государство, которое выполняет эти запросы.

Был случай, когда молодой человек из Суджи Курской области попал в окоп — практически первый на пути вторжения ВСУ. Сначала нам сказали, что его ни в каких списках нет и найти не могут. Но при помощи уполномоченного по правам человека, тогда — Татьяны Москальковой, удалось найти его через Красный Крест. Мы установили связь, и он был добавлен в списки на обмен.

Я никогда не забуду эмоции, которые испытывала семья. Мы общались с его тетей все два года, я пыталась хотя бы морально поддержать. Когда наши ребята возвращаются — это лучшее, что может быть на свете.

— Когда к вам обращаются, с чем чаще всего приходят?

— Очень часто не могут найти бойца по документам — он нигде не числится, просто значится без вести пропавшим. Семья пытается найти зацепки, разговаривать с командирами. Но в условиях современных боевых действий не всегда понятно, что случилось: захватили в плен или человек погиб и лежит на поле боя. Забрать его оттуда не так-то просто, поэтому родственники порой просто не знают, что случилось с их близким.

Здесь вопрос только в том, чтобы бесконечно писать, обращаться во все инстанции. Но есть те, кто до сих пор не знает судьбу своих родных. Однако мы всегда думаем о хорошем и надеемся, что есть шанс.

— Были случаи, когда бойца признавали погибшим, а он возвращался из плена?

— Да, такие случаи бывают. Когда проходит полгода, то по процедуре его признают погибшим. Но это не отменяет того, что можно запрашивать данные о нем и искать по системе Красного Креста, оставлять в обменных списках. Помню, как я общалась с тетей того парня из Суджи, а она говорила: «Я чувствую, что с ним все хорошо». Мы запросили данные у украинской стороны — они сказали, что не видят его. Была зацепка: одно видео в интернете, где солдаты ВСУ захватили наших в плен, и один парень был на него похож. Семья верила, что это он, и в итоге случилось чудо.

Какая помощь требуется вернувшимся с фронта

— Когда бойцы возвращаются, у них возникают сложности с реабилитацией, со здоровьем?

— Это зависит от степени ранения. Конечно, нашим бойцам нужна не только медицинская помощь. Существуют зафиксированные случаи издевательств над нашими ребятами в плену, особенно в начале СВО. То, через что проходят пленные, — это очень тяжело. Кому-то везет больше, кому-то меньше, условия содержания у кого-то лучше, у кого-то хуже. Но в любом случае плен есть плен — человек оказывается не в руках своего государства, никто не может предоставить ему защиту.

Поэтому, когда бойцы возвращаются после ранения или увольнения с линии СВО, у них появляются психологические барьеры. С ними помогают справляться психологи по линии фонда «Защитники Отечества» — там проводится большая работа. Но это в любом случае потрясение для психики.

Я снимала в Курской области документальные фильмы с гражданскими людьми, которые были под оккупацией ВСУ. Тоже очень страшные вещи — пытки, издевательства. Это происходило не в 100% случаев, но жить в своем доме и получать талон от комендатуры, чтобы перейти улицу и сходить за водой, — это абсолютное ощущение незащищенности.

Кто и как помогает семьям погибших

— Как вы оцениваете работу Комитета семей воинов Отечества и других организаций поддержки? Что еще можно сделать для семей погибших и пропавших без вести?

— Я преклоняюсь перед этой организацией и перед Юлией Белеховой, которая ее возглавляет. Эта женщина взяла на себя героическую, мужественную миссию.

Мы предлагаем ввести отдельную ведомственную награду — «Мать героя». Каждая мама, которая отправила сына на СВО, — героиня. Неважно, вернулся он живым или погиб. Любая мать воспитала героя, если он пошел защищать Родину. Этим женщинам важно хоть что-то получить, потому что у них теряется смысл жизни. Комитет семей воинов Отечества помогает им вновь находить себя. Я восхищаюсь их спокойствием и мужеством. У них внутри большая трагедия, но они находят в себе силы помогать другим. Это удивительно — они дружелюбные, жизнерадостные, умеют поговорить так, как не умеет психолог.

Почему на Украине чествуют Бандеру

— Вы сняли две части фильма «Азов головного мозга» (украинский полк «Азов», организация признана в РФ террористической, деятельность запрещена). Что вас поразило в мировоззрении этих людей? Планируете ли продолжение?

— Мне хотелось бы, чтобы никогда не пришлось снимать третью часть. Я мечтаю, чтобы не было нацизма ни в каком проявлении. Но то, что происходит сейчас — когда высокий уровень власти пока еще существующей Украины собирается на шабаш и производит ритуальные действия с останками Бандеры, — это нацизм. Я не могу этого принять.

Почему молчит весь мир? Прошло много лет с окончания Второй мировой войны, когда государства объединились против фашизма и наша страна смогла с ним справиться — такой ценой, которую не заплатило ни одно государство. После этого — неужели забыли? Я просто не понимаю Европу, не понимаю Америку. Не понимаю, как можно закрывать глаза на это и спонсировать такой режим.

— А почему люди на Украине становятся мотивированными этой идеологией?

— Мы говорим об идеологии верхушки власти — Андрей Ермак, Кирилл Буданов и другие. Это терроризм, это бандеровский режим. Украинское общество при этом для нас абсолютно родственное. Мы с ними живем практически в одной квартире уже много веков. Думаете, за 20 лет их можно перепрошить? Нет. Это наши, русские люди, но они запуганы.

Последние пять — десять лет на Украине давили свободу, закрывали неугодные СМИ, взяли под контроль политические партии. Сегодня нет ни одной силы, которая могла бы сказать что-то против их лидера. Это преступная террористическая шайка.

Я видела, что происходит с людьми, когда на их территорию приходят боевые действия. В Курске, в ДНР, в ЛНР. Люди боятся. Когда освободили Авдеевку, я приезжала в подвалы, где люди три года жили не вылезая. Почти 600 человек синего цвета. Я спрашиваю: «Почему вы остались?» — «Нам некуда ехать, мы хотели быть в России». Страшно, когда прилетают снаряды, когда соседа забирает СБУ на пытки и он не возвращается. Как после этого поддерживать украинскую власть?

Людей запугали. Молодежь зомбировали. Этому посвящен и мой фильм — как парень из Харькова, которого бабушка водила в церковь, надевает камуфляж и говорит: «Иду резать русских». В неокрепшее сознание можно вложить что угодно. Но старшее поколение — 40–50 лет — помнит Советский Союз, помнит Россию. Им просто страшно за свои семьи.

— Бойцы «Азова», с которыми вы общались в плену, ненавидят нас?

— Я поэтому и сняла фильм. Эти бойцы проявили свою звериную сущность. Сегодня на линии соприкосновения они показывают лик нацизма — не только против наших, но и против своих. На Украине их используют как заградотряды — они стреляют по сослуживцам, когда те отступают. Это расследуется, об этом говорят украинские источники.

Когда они попадают в плен, сначала пытаются выглядеть героями, рассказывают про свою идеологию. Но через год-полтора, когда понимают, что «экстракшен» не случился, — это уже другие люди. Они по-другому смотрят, по-другому реагируют. Исчезает весь идеологический пафос. Они просто живут с небольшими задачами: достать сигарету, покурить. Потерявшиеся люди, которые пытаются выжить.

Самое страшное для них — неизвестность. Когда им говорят, что их осудят в России, они, в принципе, нормально относятся. Но когда понимают, что их вернут обратно, — вот это для них страшно. Один из участников моего фильма — Олег Мудрак, командир батальона — вернулся и через несколько дней умер. Он пытался извиниться — и мы это показали в фильме.

«Азовцы» способны к раскаянию. Но самое страшное — это пример, который они показывают. На Украине их героизируют, они стоят на могиле Бандеры и говорят, что продолжат. А Европа и Америка закрывают на это глаза.

Как защитить молодежь от деструктивной информации в интернете

— Вы как мама троих детей и первый зампред комитета по информполитике выступаете за систему ограничительных алгоритмов вместо прямых запретов в интернете. Что, на ваш взгляд, нужно сделать в следующем созыве?

— По части законодательной защиты молодежи действительно было многое сделано. Но не надо думать, что депутаты обладают таким всемогуществом, чтобы полностью взять этот контроль на себя. Мы можем вводить механизмы, которые помогают справляться с ситуацией, в том числе запретительные. Мы уже приняли закон о пропаганде экстремизма и многое другое.

Однако кроме жестких запретов нужны мягкие меры, которые создавали бы среду для роста положительно заряженного контента. Это как микрофлора: есть вредные бактерии, есть полезные. Надо, чтобы вредных было поменьше, а полезных — побольше. Но если мы просто зачистим вредное, полезного автоматически больше не станет. Чтобы позитивного контента было больше, нужно стимулировать тех, кто его производит. Мы последний год как раз этим занимались.

Я — мама троих детей, мы смотрим много контента, и то, что я там вижу, меня напрягает. Еще несколько лет назад не было попыток создавать хороший контент. Как журналист я понимаю: негативный сюжет гораздо быстрее вызывает реакцию зрителей, чем позитивный. Но мы как общество понимаем: нужно, чтобы в этом «огороде» росла не только «крапива», но и «трава». А чтобы трава росла, ее нужно удобрять. Мы продумываем механизмы поощрения, чтобы производителям качественного контента это было выгодно.

Мы живем в мире бесшовного контента — везде: на билбордах, в телевизоре, в телефоне, в соцсетях. Это целая экосистема. Нам важно, чтобы там был уклон на крепкую семью. Но как о ней рассказывать? Нужна не прилизанная картинка с мамой, папой и ребенком, который гладит собаку, а настоящий процесс. Семья — это люди, которые живут вместе и справляются с трудностями. И эти трудности тоже нужно показывать.

Мы подготовили такие рекомендации — причем подготовила их именно отрасль. Мы совместно с Российским союзом промышленников и предпринимателей, с крупными холдингами написали текст, сейчас доводим его до ума. Дальше хотим сделать своего рода талмуд, который смогут прочитать креаторы и производители контента, чтобы понять, в какую сторону двигаться.

Это особенно важно для мелких производителей. Крупные телеканалы и продюсерские центры понимают, какие ограничительные линии есть. А те, кто только начинает, часто шарахаются не в лучшую сторону. Нам важно, чтобы это была полноценная, глубокая работа со знаком плюс. И чтобы не было крайностей — очень легко уйти в ура-патриотизм. Но кто-то должен отслеживать контент. Мы как законодатели можем формировать рамки и давать рекомендации. Это именно рекомендации — никто никого не принуждает. А исполнительная власть — Министерство культуры, Министерство цифрового развития — уже должна следить за тем, как это исполняется.

Что касается алгоритмов, которые могут отслеживать соответствие контента ценностям, — это вопрос уже к ним. Сейчас обсуждается несколько вариантов, посмотрим, к чему придем. Мы, со своей стороны, можем осуществлять только парламентский контроль — следить за тем, как выполняются законы, которые мы приняли.

Почему в России молодежь не стремится заводить семью

— По данным переписи, доля мужчин 20–34 лет, не имеющих пары, за последние 20 лет выросла почти до 55%. Какие меры могли бы переломить эту тенденцию?

— Да, такая тенденция есть. Нынешнее поколение не очень охотно вступает в межполовые связи. Есть подружки, есть друзья, но дойти до ЗАГСа не хотят. Одна из причин — это поколение, которое сформировалось в спокойные, тучные 2000-е годы, когда все есть, страна развивается. Они выросли без серьезных кризисов, у них нет иммунитета к сложностям, как у поколения 1990-х. А потом — COVID, СВО. Для них это шок. Они хотят уберечь себя от больших проблем. Ощущение, что одному безопаснее.

Им кажется, что главное — круто потреблять. Кроссовки, косметика, лавандовый раф. Но ценности же не только материальные. Ценность — когда близкие люди рядом и живы, когда много детей и ты не один.

Но здесь нельзя им сказать: «Вы должны рожать до 27 лет и у вас должно быть по трое детей». Они это не воспримут. Надо аккуратно, нежно объяснить, в чем кайф быть семьей, в чем счастье иметь детей. Это поколение увлекается идеями — им нужно рассказать, в чем классная идея большой семьи.

— Зумеры говорят: сначала самореализация, карьера, жилье, а потом — может быть, дети. Как это менять?

— Мы назвали это «пожить для себя». Девочки-зумеры видели, как тяжело было их мамам: все на себе, без памперсов, без стиральных машин, непричесанные, забытые. Им кажется, что материнство — это шаг в нищету и бедность. Надо показывать примеры, где женщина сочетает и материнство, и карьеру. Я, например, родила первого в 29 лет, потом второго, третьего — и при этом работаю. Это сложно, но возможно.

Государство должно признать, что материнский труд — это работа. У нас есть инициатива: законопроект о зарплате для мам. Один МРОТ — примерно 40 тысяч рублей в Москве. Мама должна чувствовать, что ее труд ценят. Она не должна быть «бедной родственницей», которая у всех что-то просит.

Также мы предлагаем снижать налоги для работающих мам — предпринимательниц, самозанятых, владельцев небольших ООО. Они не могут уйти в декрет, потому что на них держится коллектив. Мы внесли законопроект, будем рассматривать его осенью. Для мам с детьми до семи лет — снижение налогов по упрощенке до 6% или до 5–15% для ООО.

— Какие меры поддержки семей вы считаете приоритетными?

— Мамина зарплата, снижение налогов — это важнейшее. Но самая острая проблема — жилье. Не будут в муравейниках рождаться дети, это факт. Ипотека, даже льготная, неподъемна. Зумеры говорят: «У нас зарплата 60–120 тысяч, как нам тянуть ипотеку? Лучше выпьем лавандовый раф и отвлечемся».

Решение — арендные дома, жилые наемные дома. Государство строит, жильцы платят за обслуживание. Это уже есть в Белгороде, Челябинске. Мы делаем пилотный проект на три региона. Плата — примерно 12 тысяч рублей в месяц. Можно переехать в большее жилье при расширении семьи. И главное — государство тебя не выгонит. Без права приватизации, но современное качественное жилье. Молодежь сейчас мобильная — сегодня в Омске, завтра в Москве. Такие дома — спасение. Сейчас таких домов — тысячи на всю страну, а нужно сотни тысяч. Мы знаем, что на самом высоком уровне это поддерживается, и надеемся, что добьем эту историю.

Читайте также:

«Украину надо просто упразднить». Дугин — о трех сценариях будущего России

«Генетический код побед»: Лавров описал, какой будет Россия в 2036 году

«На Украине живут наши люди»: Картаполов об СВО, НАТО и угрозах Балтике