«Воевать с Россией — полный бред». Никулин — о цирке, СВО, ссоре с Запашным

15 ноября директору и художественному руководителю Московского цирка Никулина на Цветном бульваре Максиму Никулину исполняется 70 лет. 18 декабря грядет еще одна дата — 105-летие со дня рождения его отца — народного артиста СССР Юрия Никулина. О том, почему директор цирка решил не отмечать юбилей с размахом, о впечатлениях от недавних поездок в Европу и вопросе, который хотел бы задать отцу, Максим Никулин рассказал в интервью NEWS.ru.

О грядущем юбилее и ценах на билеты в «никулинский» цирк

— Планируете ли вы организовать творческий вечер или представление к юбилею?

— Представление и творческий вечер отпадают: цирк закрыт на ремонт, у нас пауза. Мы просто соберемся близким кругом, поговорим, выпьем и отметим. Даже хорошо, что сейчас ремонт. Я не то чтобы закрытый человек, но не сильно тусовочный.

— Когда ремонт закончится?

— В начале декабря, как раз к нашим новогодним спектаклям, потом начнется полноценная работа. Все усугубилось тем, что пришел в негодность манеж — сердце цирка. Это сложная конструкция с каучуковым покрытием: его нужно заливать очень тщательно, со специалистами и по технологии. Только сохнет оно почти полтора месяца.

— Билеты на новогодние спектакли стоят меньше, чем на некоторые театральные постановки в Москве, где стоимость билетов доходила до 100 тысяч рублей?

— У нас такого нет. На новогодние спектакли максимальная цена, по-моему, около 10 тысяч рублей, и таких мест немного — это VIP-сектор. А так билеты стоят и полторы, и две тысячи. К нам приходят семьями, поэтому доступность важна.

О поездках в Европу: они не хотят войны с Россией

— Как вы ощущаете свои 70 лет? Изменилось ли отношение ко времени и к себе?

— Наверное, ощущаю возраст чисто физически — раньше на третий этаж взлетал, сейчас хожу помедленнее. В душе ничего не меняется — надеюсь, и не изменится. Разницы между 50, 60 и 70 годами я в себе не ощущаю. Но стал спокойнее относиться к вещам, которые раньше могли сильно раздражать. Не отстраненнее, а сдержаннее и взвешеннее. Хотя есть то, что волнует очень сильно. Не может не задевать военный конфликт, потому что гибнут люди. Конечно, хочется, чтобы все поскорее закончилось.

— Вы много ездите по миру. Спрашивают ли вас за границей о том, что происходит сейчас в России?

— Да, и вопросы бывают разные, иногда приходится отвечать достаточно жестко. Я бывал в Донецке и Луганске и до 2014 года, и после. Видел, что там происходило. В какой-то степени убежден в логичности и обоснованности того, что происходит сегодня. К сожалению, это было нужно для спасения людей, которых я там видел и с которыми разговаривал. У них жизнь делится на «до конфликта» и «после его начала». Причем «до» они меряют 2014 годом, когда об этом не говорили — ни в Европе, ни в Америке.

— Ваши собеседники начинают понимать эту позицию?

— Когда объясняешь, начинают понимать и удивляются, что не знали об этом раньше. Об этом и сейчас там никто не говорит. Я разговаривал с дочкой, она живет и работает в Германии. Надеялся, что она приедет на мой юбилей, но не получается. Она нейрохирург, а медицинские центры находятся под бундесвером (Вооруженные силы Германии. — NEWS.ru). Чтобы врачу выехать, нужно получать отдельное разрешение. Представляете, как она должна туда прийти и объяснить, что хочет поехать в Москву к папе на день рождения?

Ее не выпустят, конечно. В больнице им уже дали распоряжение подготовить список свободных коек на случай войны, чтобы размещать раненых.

— То есть Германия готовится?

— Мы с дочкой долго об этом говорили. Простые люди не хотят войны. И знакомые во Франции говорят, что это полный бред — воевать с Россией. Они знают историю, что Франция уже пробовала в 1812-м, ничем хорошим это не закончилось.

— Вы видели погромы во Франции?

— Видел их последствия. Мы живем не в Париже, а рядом, в нашей деревне ничего не происходит. Но в Париже следы, конечно, заметны.

Мои коллеги из Cirque du Soleil почти плачут: они находятся в невыгодной точке. В Париже обычно начинают бузить на площади Республики, потом идут к Бастилии, а рядом — улица Бомарше и цирк. Артисты говорят, что вынуждены отменять представления: публика не может приехать, все перекрыто. С детьми идти туда опасно.

О конфликте с Запашным и выступлениях на Западе под флагом РФ

— Чем разрешился ваш конфликт с директором Большого Московского цирка Эдгардом Запашным?

— У нас не было конфликта. С его стороны, наверное, была обида за то, что я называл вещи своими именами. На мой взгляд, происходят попытки отнять у нас здание цирка всеми способами.

— Вас обвиняли в отсутствии патриотизма после того, как вы пригласили на фестиваль в Москву австралийского циркового продюсера Жасмин Страгу, которая ранее якобы поддерживала ВСУ.

— Это была абсолютная клевета. Жасмин как цирковой деятель занималась поддержкой детей из украинских цирковых школ. Она пыталась найти им работу в Европе по цирковой линии, пристроить в цирки или студии, то есть заботилась об их профессиональной судьбе.

Некоторые пытались обвинить меня в измене Родине и предательстве. Я говорю: вы знаете, что я нахожусь под украинскими санкциями, также внесли сначала в «Миротворец», потом — в «список Зеленского» — деятелей культуры, которых он записал в число своих личных врагов. В «Миротворец» — за то, что мы работали в Крыму во время референдума. Какой же я «предатель России»?

Я бывал и в Луганске, и в Донецке, и практически на линии соприкосновения. У многих артистов нашего цирка есть медали участников СВО, у меня — медаль за поддержку.

— Сообщалось о наличии у вас второго гражданства.

— Я гражданин России, у меня один паспорт. Да, есть европейский вид на жительство. У огромного количества людей он есть — помогает ездить по Европе без виз. А в Америку я летал, как и все, по визе.

— Кстати, меняется ли в Европе отношение к русскому цирку?

— Запреты со стороны властей там — в 90% случаев не русофобия, а политическая линия, из которой люди не могут выйти. Скажем, директор фестиваля говорит мне: «Меня вызвали и сказали, что русских нельзя приглашать, иначе не дадут денег на фестиваль». А другие директора, которые меньше зависят от решений «сверху», отвечают: «А нам наплевать на запреты, мы приглашаем».

Мы все эти годы работаем на фестивалях во Франции, Испании и других странах, выходим с российскими флагами. Не как спортсмены в нейтральном статусе — а в программах написано «Россия», стоят триколоры. На одном фестивале украинские коллеги подошли к администрации, мол, не хотим работать с русскими. Им руководитель фестиваля говорит: «Уезжайте, никто не держит».

На одном фестивале украинская артистка отказалась с нами фотографироваться. Потом встречает нас за кулисами, плача, говорит: «Ребята, простите. Я со всей душой отношусь к вам. Но если меня сфотографируют рядом с вами, то на родине меня четвертуют». А другие украинские артисты, наоборот, предлагают вместе сфотографироваться. Я спрашиваю: «Вам ничего за это не будет, когда на Украину вернетесь?» Они отвечают: «А мы не вернемся». Мне страшно стало: человек сам знает, что не вернется на родину, по крайней мере пока.

— Если б можно было сейчас задать один вопрос отцу, что бы вы спросили?

— Я бы спросил его только одно: «Что, по-твоему, мы сегодня делаем не так?» Потому что я знаю отца, его поколение, отдаю себе отчет, что многое, наверное, из того, что мы сегодня делаем, они бы не приняли. Мне очень важно понять, что и почему. Это не значит, что я буду все менять. Но для понимания того, что происходит, это важно.

Читайте также:

«Масляков сразу раскусил гнилую сущность Зеленского»: Юрий Кот об Украине

Дружба с Зеленским, риск «отмены» в РФ, мнение об СВО: где сейчас Ревва

«Все беды — от распада СССР»: штурмовик Тихий о службе в «Ахмате» и победе